Марионетки в ящике - Ли Льеж

– О господи, – тихо проговорил наследник автомобильной империи, – о боже… Бодлер, что ты натворил?

Высокий мужчина выглядел крайне растерянным, что удивительно не шло к его плоскому, будто замороженному лицу. Он, конечно, перестарался со своей попыткой допроса, но он не собирался убивать бедную Доротею. Странный юноша со странным именем Куница присел на корточки и склонился над трупом.

– Вот вам и убийство! – нервически расхохоталась Козетта. – Вот вам и настоящее убийство! Вы спрашивали, какие убийства? Да вот же они! Начались!

Девушка из Японии уткнулась лицом в живот своей кукле и, кажется, разрыдалась. Во всяком случае, мне явно послышались всхлипы. Да я и сам едва не расплакался, как дитя. Я не был готов к такому повороту сюжета.

– Что теперь с нами будет? – тихо спросил я. – Что теперь с нами со всеми будет?

Мне никто не ответил. Вопрос остался подвешенным в просторной и светлой комнате, которая только что обагрилась невинной кровью.

Кстати, крови не было видно вовсе – наверное, она впиталась в ковёр. Но страшная рана на виске женщины прямо свидетельствовала о том, что дом, затерянный в хвойном лесу, посетила смерть.

Мне казалось, что самое страшное сегодня я уже видел. Но я ошибся. Сидящий на корточках Куница вдруг протянул руку и резким, невыразимо циничным движением засунул… прости меня, Мартина… засунул два пальца прямо в рану Доротее!

Боюсь, что в этот момент я издал звук подступающей к горлу рвоты. Но никто не обратил на меня внимания. Все взгляды были прикованы к гадкому акту надругательства над телом мёртвой женщины, и присутствующие при этой сцене были так поражены, что не предприняли ни малейшей попытки помешать глумителю. А он – я не могу подобрать другого слова – ковырялся своими пальцами в черепе жертвы, поворачивая их так и эдак, чуть ли не засовывая ей в голову всю ладонь. Я понял, что меня всё-таки сейчас стошнит.

– Прекрати это! – опомнился Бодлер. – Ты что???

Куница как-то странно хмыкнул и поднялся на ноги. Его пальцы были абсолютно чистыми, без всяких следов крови.

– У неё там пусто, – спокойным, очень спокойным голосом сообщил он. – Совершенно пусто в голове.

– Как это? – сдавленно спросила Козетта.

– Она не человек. – Куница по-прежнему смотрел себе под ноги. – Это чучело, автомат, кукла – называйте, как хотите.

– Марионетка, – подала голос Сора. Кажется, это было первое слово, которое я от неё услышал.

И вот тут мне стало по-настоящему жутко.

Милая моя Мартина, помнишь ли то благословенное время, когда мы были детьми? Твоя мать отпускала тебя под моим присмотром на берег Темзы, в том месте, где она особенно широка и тиха. Мы строили куличики из речного песка и украшали их обломками ракушек, взбирались на старый мост и подставляли ветру наши счастливые, не знающие горя лица. Помнишь, как мы ловили бабочек и стрекоз? Ловили – и всегда отпускали, так как не хотели причинять зла ничему живому. Это ты, Мартина, научила меня быть милосердным.

Мне особенно запомнилась наша любимая игра в Речную Фею. Я изображал рыбака, потерпевшего крушение на своей маленькой шхуне, которого вынесло на берег приливом. А ты, моя прекрасная Речная Фея, поднималась из вод в одеянии из водорослей, чтобы вдохнуть в меня жизнь. Каждый раз эта история обрастала новыми деталями и подробностями. Наши матери и не подозревали, что мы плещемся в реке, ведь мы были бдительны и осторожны. А они, наши бедные, вечно занятые работой мамы, не отличались наблюдательностью.

Моё детство было счастливым и беззаботным рядом с тобой, Мартина. Иногда мне кажется, что я отдал бы всё мне принадлежащее за возможность хоть ненадолго вернуться туда. А потом всё резко и неожиданно изменилось: то ли я стал взрослее, то ли школа так повлияла на мой характер, что я стал стыдиться невинной дружбы с тобой, то ли нервический припадок, сведший меня в лечебницу пять лет назад, окончательно испортил мой характер и травмировал ум, но прежней близости между нами уже не могло быть. И я пишу тебе эти письма, зная, что ты не захочешь на них ответить, так как таишь обиду на меня – увы, совершенно заслуженную. Но я хочу сказать, что ты по-прежнему дорога мне, и скажу об этом именно сейчас, когда моя жизнь оказалась у опасной развилки, когда настоящее вдруг стало зыбким, а будущее непредсказуемым. Я люблю тебя, Мартина. Люблю не так, как Козетту, эту воздушную и острую на язык красавицу, а как дорогую свою сестру. Прости меня, Мартина, и позволь мне продолжить моё повествование.

После смерти Доротеи – можно ли назвать это смертью? – мы долгое время пребывали в прострации. Я говорю обо всех нас, даже о Бодлере, который казался слегка растерянным. Только Куница, видимо, лишённый всякого почтения к таинству смерти, так и эдак ощупывал тело женщины сухими и точными движениями, ничуть не стесняясь нашего общества. Он поворачивал голову Доротеи из стороны в сторону, при чём раздавались щелчки, сгибал её руки и ноги, бесцеремонно расстегнул платье и долго разглядывал аккуратный толстый шов на груди. Меня передёргивало от этого зрелища, а вот Козетта, отойдя от первого шока, подошла ближе и заглядывала ему через плечо.

– Это не человеческая кожа, – бормотал себе под нос Куница, – это не волосы. Это не зубы.

– Что мы будем с ней делать? – испуганно спросил Ли Морган, с которого как ветром сдуло всю его спесь.

– Это груда тряпок, соломы и стекла, – не поднимая головы, отозвался Куница, – можно сжечь её в печи.

И это он десять минут назад защищал Доротею от Бодлера! Я почувствовал, что мне необходимо вмешаться.

– Нет, – сказал я, надеясь, что голос мой звучит твёрдо, – кем бы она ни была, но мы знали её как человека. И мы должны похоронить её как человека.

– А по-моему, мы должны разобрать её на части и узнать, как она работает, – Козетта, как всегда, смогла меня удивить. – Это поразительное создание, заводная механическая кукла, которую все мы принимали за настоящую женщину. Как можно просто взять и выбросить такое сокровище?

– Она была живая, – вдруг произнесла Сора, – по-настоящему живая, вы же все это видели.

На минуту в комнате воцарилось молчание. Тикали часы. На лице мёртвой Доротеи по-прежнему сияла улыбка.

– Мы её похороним, – Бодлер, единственный взрослый из нас, принял решение. – Молодые леди, нужно её во что-то завернуть. Молодые господа, помогите мне вырыть… яму.

– Чем её рыть, руками? – проворчал Ли.

Все как-то замялись.

– Здесь должны быть подсобные помещения, кладовые. Я поищу, – сказал я и спешно отвернулся. Мне уже давно требовалось выйти из этой комнаты. Если бы меня вытошнило прямо на глазах Козетты, я бы, наверное, умер от стыда рядом с Доротеей.

В холле было две двери. Одна вела в гостиную, а вот другая… из другой обычно и появлялась наша экономка. Я пересёк прихожую, толкнул дверь, она отворилась. За ней был длинный и явно не парадный коридор. Череда окон по одну сторону, череда дверей по другую. Я шёл, пробуя все двери по очереди. Одни были заперты, другие открывались, но за ними не было ничего интересного. Спустя две минуты и пять совершенно одинаковых дверей я нашёл бельевую и прихватил оттуда простыню, которая могла понадобиться для нашего нерадостного предприятия. В коридоре было тихо, и я понятия не имел, чем занимаются остальные. Мне вдруг стало не по себе. Мелькнула колючая мысль, что здешние обитатели о чём-то сговариваются у меня за спиной.